Имеем мы обычаи свои,
Завет отцов и дедовы преданья…
…И вещий сон в тени дубрав.
И гик коней. И грай воздушных птиц.
И шелест наших злаков в бороздах,
Возделанных руками росских –
Всё наше здесь.
В.Иванов.
Сейчас нам трудновато представить такое положение дел, но в начале XVII века всё население современной Тамбовщины составляло несколько тысяч человек.
Знаменка, Татаново, Куксово, Горелое, Червлёное, Перкино, Семикино, Кулеватово… Ну и деревенька Тонбов. Вот большая часть из населённых пунктов, в которых тогда жили тамбовчане. И почти все они линией вытянулись по берегу Цны – поближе к дремучему лесу.
И тому была очень и очень веская причина…
…На самом деле первые – и очень многочисленные! – славянские поселенцы-вятичи появились на реках Воронеж, Цна и Ворона очень и очень давно, ещё в VIII веке. (Именно на этих реках начинается действие замечательного исторического романа Льва Прозорова «Мечеслав»). И жили тут славяне в соседстве с мордвой на протяжении многих сотен лет, очень мало задеваемые важными и сложными историко-политическими и экономическими процессами в Киеве, Новгороде и Владимире. Даже христианство в наши места практически не добиралось. Мордве и вятичам делить было особо нечего – первых интересовали в основном охота, пчеловодство и рыбная ловля, славян же – земледелие на замечательных местных чернозёмах да отчасти скотоводство. Именно тогда и возникла сейчас уже подзабытая пословица о том, что «с мордвой брататься да кумиться грех – зато лучше всех!»
В XIII веке наши края были пограничными землями Рязанского княжества – на Вороне стояли небольшие крепости рязанцев, вдоль рек жили люди. И именно в этом веке на Русь пришла Орда…
…Сейчас существует модная точка зрения о том, что «ордынского нашествия» и «ига» то ли вовсе не было, то ли это была почти «братская помощь» славянам против своих же «братков-князей»… Так вот, для Тамбовщины то нашествие и то иго, которых «не было», обернулись практически полным запустением.
Повторяю для слабослышащих – практически. Полным. Подтверждение этому – не умозрительные скороспелые теории, а археологические раскопки…
…Большая часть славян была убита в боях или при разорении сёл и городков. Те из мордвы, кто остался жив, поспешно ушли на север, в ещё более густые леса. А богатейшая, щедрая тамбовская земля превратилась в «край Дика-Поля». В место, где селиться мог только откровенный безумец – потому что именно этими местами год за годом набегали на Русь соседи-ордынцы. Именно тут пролегли страшные «татарские шляхи» – дороги, по которым приходили грабители и которыми они уходили обратно, угоняя в рабство мастеров, девушек и женщин, увозя награбленное. И даже когда под ударами Московского княжества и грузом собственных внутренних усобиц Орда рухнула – из мёртвого тулова чудища, как в страшной сказке, расползлись во все стороны «ханства» и «орды» помельче и послабее, но от того ещё более жадные и жестокие.
Самым страшным из всех последышей Орды соседом для русских – велико- и малороссов – и поляков стало Крымское ханство. Уникальное государство грабителей, где налёты на соседей были основным видом промысла всего мужского населения. Не посчитано точно, сколько сотен тысяч славянских детей и женщин было угнано разбойниками в рабство и продано на жутких рынках Крыма – вплоть до Африки и островов Тихого океана расходился «живой товар». Дать отпор вооружённой силой государству работорговцев было почти невозможно – ни одна армия того времени не могла дойти до Крыма через степи, не потеряв боеспособность. А перехватить татарские отряды во время набегов было невероятно трудно – они не принимали боя со сколь-либо организованным войском противника, предпочитая стремительное бегство и атаку в другом, незащищённом месте.
Южная украина Московского царства страдала от набегов практически каждый год. (Тут, следует понимать, что государства «украина» никогда не существовало, «украинами» в официальных документах именовались просто-напросто окраины нашей Родины – вплоть до Амурской и Кавказской «украин». Не существовало никогда и народа такого – «украинцы», это всё равно как «народ пограничники» – жители Поднепровья именовали себя «руськие» или, позже, – «малороссы»). Попытки предотвратить набеги организацией системы казачьих сторож и наблюдательных пунктов, с которых сигналы дымом и огнями передавались «в центр», тоже не дали достаточно удовлетворительного результата. Наши предки оказались в положении человека, атакуемого стаей кровопийц, быстрых и многочисленных, – никак не отмашешься и не убежишь.
Эта трагедия – иного слова и не подберёшь, что там говорить, если в конце XVI века даже генуэзские купцы создали «общую благотворительную кассу» специально для «выкупа из неволи у татар и турок христиан восточного обряда», а мальтийские рыцари отмечали, что из общего числа освобождаемых ими в боях христиан-невольников до 2/3 составляют «московцы и поляки»! – продолжалась до конца первой трети XVII века…
…Впервые я увидел его, когда мне было двенадцать лет.
Был конец мая, и привёзший нас экскурсовод скучно заговорил, простирая руки то в одну сторону, то в другую, что этот неясный бугорок, тянущийся влево и вправо под весенним солнцем и покрытый свежей травой (а в остатках рва росли колючки, и их прошлогодние верхушки доставали до носков моих кедов), и есть часть важнейшего рубежа, который…
Слушать было скучно. Шуметь особо никто не осмеливался, но и в рот экскурсоводу никто не смотрел. Впрочем, он, судя по всему, этого и не ждал, а продолжал говорить про какого-то Боборыкина, про повеление Михаила Романова и тэ дэ. Отдельные нестойкие личности уже бочком-бочком расползались в стороны, и наша классная это не пресекала…
Мне стыдно в этом признаться, но я, в то время уже перечитавший кучу исторических книг, в том числе и совершенно взрослых (например, безкупюрного «Тиля Уленшпигеля» или «Петра Первого»), ничего не знал об истории родного края. Практически совершенно. Все те сражения, походы, подвиги, красивые слова, которые так завораживали тощего пацана в пыльных кедах и школьной форме, – они происходили где-то. Римские легионы, русские дружины, жестокие (я тогда их представлял именно такими) викинги, петровские, суворовские, кутузовские солдаты, бойцы Великой Отечественной – это всё было где-то не здесь. А здесь были скучный холм и скучная канава, и уже, признаться, тянуло домой с длинной экскурсии…
Я обладал отличным воображением. Помню, что когда – за пару лет до той экскурсии – я в первый раз попал в воронежский Арсенал, то буквально задыхался при мысли о том, что вот эти стены, по которым я веду ладонью, трогали руками в высоченных грубых перчатках петровские офицеры, по вот этим выбитым каменным ступеням, где спускаются мои ноги, спускались огромные ботфорты Петра… Честное слово, в десять лет я думал об этом и представлял себе это очень отчётливо. А тут – тут воображение не работало. Почти такая же старая (я помнил её сколько себя) сухая дренажная канава была недалеко от моего дома. Фамилии, годы, дела, о которых уныло талдычил экскурсовод, мне ничего не говорили. Ни-че-го. Я был абсолютно дремуч и дик в вопросе истории собственной малой родины, материала, на котором могло бы развернуться моё воображение, не было даже по минимуму. И более того – при всём своём любопытстве никаких неудобств от этого не ощущал, искренне считая, что ничего «такого» тут быть и не могло. Ну кто из вас может представить себе схватку с фашистским танком на собственном огороде?!.
Обратный путь был отравлен совершенно пыльной духотищей в автобусе…
…Так дико получилось, что второй раз я попал на Татарский вал уже взрослым. После армии, через три, кажется, года. И тоже в мае. В точно такую же погоду. И – вот тут уже могут радоваться мои читатели! – точно такая же скучная экскурсия (только без формы и галстуков) бродила по откосам, слушая точно такого же тусклого экскурсовода – только эти посмелее разбегались кто куда, а парочка наиболее продвинутых уже покуривала во рву.
Меня так и подмывало подойти. Попросить экскурсовода зат… немного помолчать. И начать рассказывать самому.
Нет, я не думаю, что все сбежались бы слушать меня. Не думаю, что даже большинство. Но кое-кто непременно выслушал бы. Выслушал бы рассказ о чёрных дымах над южной степью, которые, как зловещие «хоботы» Змея – не отсюда ли этот образ, не отсюда ли жуткие «двенадцать хоботов», тянущих в себя людей, скот и дома? – вьются всё ближе и ближе. Спешно палят заставы смолистый хворост, торопят коней, нахлёстывая обмыленные бока нагайками, скачут в острожки со страшной вестью: Крым идёт! Стон над деревнями, бегут люди в лес, в ухороны – бегут мои предки, люди, чья кровь в моих жилах… Но не все бегут, куда там – не такие люди шли на край Поля Дикого подальше от пузатых бояр с их дурью, чтобы бежать от татарского визга. Отослав жёнок с малыми детьми, стекаются они к валу вслед за городовыми стрельцами, вслед за иноземными наймами-драгунами в латных нагрудниках, вслед за «казачками тонбовскыми» – русые, крепкие, зоркие, с луками, с топорами-саблями, иные и с пищалью московской или свейской… Бородачи – и седые, и молодые ещё, а рядом торопятся на первый бой, не отстать от отца-деда, мальчишки немногим старше того бездумного дурачка, который стоял когда-то на этом валу – чёрт! – и не видел, болван!
И неизбежно плющится о Татарский вал вонючий визгливый поток очередного нашествия. Не будет вам угнанного скота для юртов, не будет вам грабленого барахла для баб ваших, не будет плачущих девок и детишек для турецких гаремов! А быть для вас могиле под густой травой! Катятся в серебристый ковыль лохматые шапки – иные и вместе с головами. Дружно ахает огненным боем деревянная башенка. Ловко работает длинной шпагой ощеренный, с усами дыбом, немецкий драгун, а рядом колет бердышом, как полешки, вражеские «калганы» русый лесной охотник с Челновой речки или пускает стрелу за стрелой раскосый синеглазый мордвин из-под Морши… Поворачивает орда – бессильно визжа, как мерзкая крыса, получившая пинка. А на валу уже кто-то выставил под общий гогот татарам голый зад и орёт весёлую похабщину…
…Это только одна картина, которую я мог бы нарисовать. Одна из многих. Большое полотно, состоящее из всех возможных картин моей родной земли в те далёкие времена, когда во рву не рос чертополох…
…Я не знаю, чего было больше в плане московских правителей, когда зимой 1636 года шацкому воеводе, стольнику (и родственнику) государя Михаила совсем молодому двадцатишестилетнему Роману Фёдоровичу Боборыкину был отдан приказ «отгородиться от Дикого поля» – отчаянья или умного расчёта? Решено было в прямом смысле слова построить ограду, через которую татары пройти не смогут. И весной того же года Боборыкин прибыл на реку Цну, приведя с собой отряд в несколько сот воинов. Помните под Тамбовом населённые пункты Стрельцы и Пушкари? Это по легенде и есть те места, где поселились пришедшие с воеводой «ратные люди».
Заставлять местных жителей что-то строить силой Боборыкин просто не мог. Может, и хотел – это было бы проще и привычнее. Но надо учитывать «специфичный контингент» местных жителей. Кто были эти люди, осмеливавшиеся жить под постоянной угрозой татарского набега? Охотники. Разбойники. Те, кому «на Москве» грозила либо смертная казнь, либо просто было «душно и тошно» рядом с властью. Люди, у которых в каждом доме было оружие – и зачастую не просто топор да рогатина, но какая-нибудь «пишталь о шти зарядах» (да-да, шестизарядная пищаль у «простых крестьян» XVII века! Тех самых крестьян, которые «безоружные», «забитые» и «покорные барину», – сколько раз мне такое приходилось слышать о русских людях, и как же я каждый раз дивлюсь невиданной путанице в головах у тех, кто так смело рассуждает о нашей истории, её практически не зная!) Ясное дело, что, попытайся Боборыкин заставить их что-то делать «таской», – и в лучшем случае они бы просто повернулись и молча ушли в лес… а в худшем – что ж, Роман Фёдорович, человек весьма крутого и несладкого характера, ещё будет иметь возможность убедиться, как поступают «тонбовскыи» в тех случаях, когда власть их «допекает»…
Боборыкин поступил проще и умнее. Недаром с 14 лет он уже участвовал в приёме европейских посольств – то есть занимался дипломатический работой, а в двадцать один год стал воеводой в Шацке! Он сыграл на давнем желании людей обезопасить себя – не царя! не Москву! не Боборыкина! се-бя! – от татарских набегов. Предложил им постройку крепости и «засечной черты» как общего, нужного всем укрепления. И 17 апреля 1636 года на холме при слиянии рек Цны и Студенца начала строиться крепость Тамбов…
…Крепость Тамбов, построенная «всенародным радением», состояла из острога и города-кремля. Стены крепости были срублены из дуба в два связанных между собой ряда с земляной засыпкой и усилены сторожевыми башнями. Высота стен достигала шести метров. С южной стороны крепость защищал глубокий «мокрый» ров, упиравшийся концами в Цну и Студенец. Цна представляла собой практически непреодолимую для степной конницы преграду, Студенец в те годы был вдесятеро шире, чем сейчас, втрое глубже, а главное – нёс очень чистую, буквально родниковую воду (отвлекаясь от темы, скажу, что нашим местным тамбовским краеведом А. Архиповым сейчас проводится большая исследовательская работа по спасению Студенца от «замуровывания» в трубы и застройки – и Архипов аргументированно доказывает, что в случае исчезновения Студенца Тамбову грозит настоящее, без преувеличения, «высыхание»!)
Между Тамбовом и другой новой крепостью – Козловым – протянулась сплошная густая сеть параллельных «татарских валов», на которых в наиболее важных местах стояли небольшие сторожевые крепостцы-«острожки», высокие деревянные башенки. Сами по себе укрепления были просты, почти примитивны – ров не более трёх метров глубиной и пяти – шириной, трёхметровый вал и полутораметровый частокол на нём. Однако если представить себе попытку татарской конницы спешиться и идти на штурм – становится понятно, почему наши предки считали такую защиту вполне достаточной и почему она таковой и оказалась.
Сложная система этих валов иногда даже путает людей, заставляя их предполагать, что-де построены они были с целью обороны от… Москвы. Эта фолк-историческая легенда, кстати, сейчас довольно популярна. На самом деле, если посмотреть на карту, валы эти представляют собой то, что называется в европейской военной истории «эльфийской западнёй». Проще говоря, это несколько стен, идущих параллельно друг другу и друг за друга далеко заходящих, но не смыкающихся концами. Атакующий враг в поисках места для прорыва неизбежно «находит» один из проходов, устремляется туда – и попадает под огонь сразу с двух сторон. Отсюда и возникающее иногда ощущение, что обороняться от врага на валах собирались не с юга, а с северо-запада. (Кстати, в строительстве системы обороны на Тамбовщине принимали участие голландские военные инженеры, но нигде не отмечено, что они внесли в это дело какой-то особый вклад.)
Уже в первые годы после начала постройки «засечная черта» доказала свою полную состоятельность. Конечно, от европейской армии такая система обороны не спасла бы. Но татары-то не были ни европейской, ни вообще армией – и пуще смерти боялись даже маленькой задержки в набеге, за которой быстро следовала встреча с казаками и прочими неприятностями в виде стрельцов и лёгких пушек наших предков. Посему разбойники возвращались в Крым от засечной черты, «несолоно хлебавши». Кстати, именно тут лежат корни одной из легенд о возникновении названия «Тамбов» – дескать, вернувшись без обычной добычи и сильно потрёпанными, татары оправдывались перед ханом рассказами о том, что у русских «там бог» живёт. Ну а против бога-то куда воевать…
Легенда красивая, но вряд ли татары говорили со своим ханом по-русски. Кроме того, для названия крепости Боборыкин ничего нового не придумывал, а ничтоже сумняшеся выбрал название уже существовавшей южнее слияния Студенца и Цны мордовской деревушки Тонбов. Мордва русского тем более не знала, и деревню свою называла просто от слова «тон(в)(б)а» – «тёмная вода». Любой, кто был на лесных реках нашего края, может подтвердить – у их торфяных истоков вода на самом деле тёмная…
…Боборыкин оставался у нас воеводой в 1637-1639 годах – до полного и успешного завершения строительства Засечной черты. И успел несколько раз повздорить с местным населением – вот уж воистину нашла коса на камень… Дело тёмное, но, как я смог понять, тамбовчане в конце концов решительно «показали дорогу» крутому воеводе, и на наши земли он вернулся лишь в 1647 году в Козлов, где сделал немало полезного для города – но снова не поладил с жителями, и летом 1648 года ему опять «указали дорогу», на этот раз уже прямо, посредством старинной весёлой русской забавы под названием «бунт». Роман Фёдорович от такого «вотума недоверия» расстался с оппонентами столь поспешно, что даже… свою жену и детей «забыл» в Козлове. Впрочем, их бунтовщики не тронули. Видимо, чётко разделяли «обидевшего» их воеводу и женщину с детьми.
Но вот уж воистину – «не тем будь помянут», если честно. Не был Боборыкин ни ангелом, ни святым, был обычным русским воеводой того времени, суровым, спесивоватым, неглупым, смелым, гордым и ответственным человеком, с именем которого навсегда, навечно будет связано строительство Засечной черты – дело, спасшее тысячам и тысячам наших предков-земляков жизнь и, что ещё важнее, – свободу… Его будут всегда вспоминать, говоря о нашем Тамбове – русской пограничной крепости, а ныне – сердце России, «классическом» русском городе…
Одном из тех «центров силы», откуда начнётся неизбежное возрождение России.
председатель Правления
Тамбовского областного отделения ООД «ВСД «Русский Лад»